– Ну ты как? Довольна?
В целом, я была довольна сессией. По крайней мере, я не творила дичь. Сидела всю сессию устойчиво и в открытой позе. Слушала клиентку и казалось почти что помогла ей разрубить узел зависимой связи с её мужчиной. Это была супервизорская трёхдневка второй ступени МГИ и мне пришлось работать с моей почти что подругой. Мы были первой парой терапевт-клиент в тот день. И она, и я – девочки с синдромом отличницы. Не выдержали напряжения выбора первой работы. Ещё в перерыве – обменивались подарками на день рождения, а потом оказались на этих стульях: клиентском и терапевтическом.
– Да.
– Помнишь это место в сессии, когда клиентка сказала тебе, что ее мужчина постоянно её осуждает?
– Я тогда спросила её, есть ли что-то за что она осуждает его?
– И таким образом ты работала с механизмом…
Брови супервизорши приподнялись и она чуть подалась вперёд – наверное хотела заглянуть в глаза. Она была совершенством. Краешек полной груди заметен под блестящей сиреневой блузкой. Серые глаза с зеленоватым огнем. Темные волосы, слегка выгоревшие до рыжины, рассыпались свободными локонами до плеч. Почти небрежно, но девочки-то знают, что именно так выглядит профессиональная укладка. Та женщина жила жизнью, о которой я мечтала: так мне казалось. Преподавала в ведущем вузе страны (а не в моем захолустном). Имела обширную частную практику (а не то, что мои жалкие потуги набрать хоть каких-то клиентов для описания кейсов). Вела базовые программы, спецкурсы, ездила приглашенным тренером на любимые мной интенсивы. И все это при том, что в браке и у нее красавица дочь.
Пауза. В ней я теряю опору. Я больше не гештальт-терапевтесса, не одна из лучших выпускниц кафедры, не кандидатка наук. Я та самая ученица 9 класса, которая не знает, почему гимн Франции называется Марсельеза. “Кошёлка, которая яйца выеденного не стоит, а ещё претендует на медаль,” – так сказала директрисса школы. И не важно, что в следующую минуту я пела Марсельезу на Французском перед всем классом, – это был позор.
Пауза затянулась. Мне кажется, что супервизоша хмурится, но когда я решаюсь поднять взгляд и проверить свою проекцию, я вижу только цепкий взгляд хищной птицы.
– Проекция же!
– Волнуешься? А там что чувствовала?
– Злость на мужчину клиентки.
– А что так? Не твой же мужчина.
Я смеюсь. Больше нет ролей. Нет требований и ожиданий. Нет женщины в пестрых афгани и футболке с Дэвидом Теннатом и женщины в летящих брюках из итальянского шелка. Я тоже хищная птица – ищу фигуры сессии, вглядываюсь в свои слепые зоны. Мне безумно интересно, что у нас с подругой получилось. Что из этого было терапией. Что выяснится в супервизии. И главное, как так получилось, что я впервые за долгие годы была довольна своей работой и так быстро потеряла это ощущение.
Когда супервизорша пришла в нашу зелёную группу, перепуганную без привычной опоры на знакомых тренеров, – прямо птенцы выпавшие из гнезда, – она сказала, что рада нас видеть – коллег, которые выбрали этот путь. А завершила трехдневку словами: “Уважаю вас, кто выбрал этот путь. Сопровождать других в исследовании себя. Вы интересно думаете. Быстро растёте. Глубоко чувствуете. Я рада быть сопричастной этому”.
Так она сделала почти невозможное – обрушила мой прежний опыт обучения через унижение. У преподавателей, которые не дают выйти в туалет, потому что “Что ты за психолог, если не можешь пару часов потерпеть?”. Которые говорят, что особо стараться не стоит – девочки не задерживаются в науке. Или говорят, что задержаться можно только если помочь преподавателю удовлетворить его самолюбие и страсть.
В тот момент стало возможным моё развитие как гештальт-терапевта. И вообще развитие как профессионала. Прежде оно было напрочь заблокировано самобичеванием и отсутствием достоинства перед лицом старших коллег. Про то, что психотерапевты – раненые целители – знает каждый второй, кто имеет отношение к миру психопомощи. А вот о том, сколько среди нас раненых учеников, говорить пока не принято.
Поэтому в любой супервизорской или обучающей группе я ищу это: радость другому и уважение его пути в профессию. Именно такую атмосферу я хочу поддерживать на нашей с Викой супервизорской группе. У нас много вариантов того, почему она называется «ГВАЛТ». И один из них – я хочу вслушиваться в гвалт. Чтобы многие и разные голоса звучали. И мы могли говорить друг другу: “Думаешь так?” И отвечать. “Да. А что ты думаешь?” Чтобы мы могли шутить, делиться сокровенным и дышать вместе одним воздухом. Чтобы нам хватало уважения слышать друг друга. И может быть, тогда в ГВАЛТЕ родится музыка. А будет ли это полифония или обертонное пение – узнаем в процессе.
P.S. Подруга в зарисовке – не Вика. Коллеги, кому наша супервизорская группа неактуальна, могут попытаться угадать по портрету супервизоршу. Или, что ещё интереснее, подумать, как фигура этой заметки пересекается с фигурой сессии, темой созависимости. У меня есть то, что я вынесла из супервизионной сессии тогда и понимание, возникшее позже. Ими поделюсь, если будут хотя бы три комментария в тему :Р
