Предпоследний раз я читала свои стихи перед незнакомыми людьми году в 2001 на творческом мероприятии газеты “Насквозь”. Это была настоящая газета, которую выпускали мои творческие сокурсники и их друзья. В неё попал один мой перевод Шекспира и, кажется, какая-то небольшая зарисовка. Шекспира я как раз и читала. И вот меня выслушали. Повисла тишина. А пожилой филолог из зала спросил: “Как вы в вашем возрасте решились переводить самого Уильяма нашего Шекспира?” Что я ответила, я не помню. Кажется, что-то достойное. Про любовь к Шекспиру и недостаточность всех переводов этого сонета, что я читала. Именно для меня. Зато я хорошо помню волну стыда.
Когда я пыталась подобраться к этой истории в психотерапии, терапевт сказал что-то вроде: “Я тоже когда-то писал, но решил, что невозможно к этому относиться серьезно в моём возрасте” . Он был несильно меня старше, но в терапии он стал мне чертовски хорошим отцом. Таким, о каком я мечтала: творческим, начитанным, играющим в те же компьютерные игры, что и я. Именно поэтому я снова пережила волну стыда и больше не поднимала этого вопроса. Стыдно продолжать заниматься тем, что неприлично твоему папе. Несколько лет я не только ничего не выкладывала, но и не писАла. Мне становилось чуть неуютнее с собой от этого, но были проблемы поважнее.
Прошло 25 лет. И я решилась. Пять стихотворений. Про лето. Про конечность. Про красоту. Про психотерапию. И про супервизию. Читала на конференции @artgestaltconf («Творчество и эксперимент в гештальт-терапии») . Так хорошо было. Волнительно и легко одновременно.